    Михаил Лермонтов. Герой нашего времени




     Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя  вещь;
оно или служит объяснением цели сочинения,  или  оправданием  и  ответом  на
критики. Но обыкновенно  читателям  дела  нет  до  нравственной  цели  и  до
журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так,
особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что  не  понимает
басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не  угадывает  шутки,  не
чувствует иронии; она просто дурно  воспитана.  Она  еще  не  знает,  что  в
порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может  иметь  места;
что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое
и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит  неотразимый
и верный удар.  Наша  публика  похожа  на  провинциала,  который,  подслушав
разговор двух дипломатов, принадлежащих  к  враждебным  дворам,  остался  бы
уверен, что каждый из них обманывает свое правительство  в  пользу  взаимной
нежнейшей дружбы.
     Эта  книга  испытала  на  себе  еще  недавно  несчастную   доверчивость
некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно
обиделись, и не  шутя,  что  им  ставят  в  пример  такого  безнравственного
человека, как Герой Нашего Времени; другие  же  очень  тонко  замечали,  что
сочинитель нарисовал свой портрет и  портреты  своих  знакомых...  Старая  и
жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в  ней  обновляется,
кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли
избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!
     Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно,  портрет,  но  не
одного  человека:  это  портрет,  составленный  из  пороков   всего   нашего
поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не  может
быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования
всех трагических  и  романтических  злодеев,  отчего  же  вы  не  веруете  в
действительность  Печорина?  Если  вы  любовались  вымыслами  гораздо  более
ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит
у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели  бы  вы  того
желали?..
     Вы скажете,  что  нравственность  от  этого  не  выигрывает?  Извините.
Довольно людей кормили сластями; у них от этого  испортился  желудок:  нужны
горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако,  после  этого,  чтоб
автор этой книги  имел  когда-нибудь  гордую  мечту  сделаться  исправителем
людских пороков. Боже его избави  от  такого  невежества!  Ему  просто  было
весело рисовать современного человека, каким он его  понимает,  и  к  его  и
вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана,
а как ее излечить - это уж бог знает!

     Часть первая

    I



    БЭЛА



     Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла  из
одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками
о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас,  потеряна,  а  чемодан  с
остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.
     Уж солнце начинало прятаться за  снеговой  хребет,  когда  я  въехал  в
Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей,  чтоб  успеть
до ночи взобраться на Койшаурскую гору,  и  во  все  горло  распевал  песни.
Славное место эта долина! Со  всех  сторон  горы  неприступные,  красноватые
скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар,  желтые  обрывы,
исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а  внизу
Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного,
полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает,  как  змея  своею
чешуею.
     Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана.  Тут
толпилось шумно десятка два грузин и горцев;  поблизости  караван  верблюдов
остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку
на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, - а эта  гора
имеет около двух верст длины.
     Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких  осетин.  Один  из  них
взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам  почти  одним
криком.
     За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем  не  бывало,
несмотря на то, что она была  доверху  накладена.  Это  обстоятельство  меня
удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки,
обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет  и  черкесская
мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его  показывал,
что оно давно знакомо с закавказским солнцем,  и  преждевременно  поседевшие
усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к  нему
и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма.
     - Мы с вами попутчики, кажется?
     Он молча опять поклонился.
     - Вы, верно, едете в Ставрополь?
     - Так-с точно... с казенными вещами.
     - Скажите, пожалуйста, отчего это  вашу  тяжелую  тележку  четыре  быка
тащат шутя, а мою, пустую,  шесть  скотов  едва  подвигают  с  помощью  этих
осетин?
     Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня.
     - Вы, верно, недавно на Кавказе?
     - С год, - отвечал я.
     Он улыбнулся вторично.
     - А что ж?
     - Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете,  они  помогают,  что
кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их  понимают;  запрягите
хоть двадцать, так коли они  крикнут  по-своему,  быки  все  ни  с  места...
Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть  с  проезжающих...
Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут  на  водку.  Уж  я  их
знаю, меня не проведут!
     - А вы давно здесь служите?
     - Да,  я  уж  здесь  служил  при  Алексее  Петровиче1,  -  отвечал  он,
приосанившись. - Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком,  -  прибавил
он, - и при нем получил два чина за дела против горцев.
     - А теперь вы?..
     - Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..
     Я сказал ему.
     Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга.  На
вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь  последовала  за  днем
без промежутка, как это обыкновенно  бывает  на  юге;  но  благодаря  отливу
снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже
не так круто. Я велел  положить  чемодан  свой  в  тележку,  заменить  быков
лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший
волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый  звук  не  долетал  уже
оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали  на  водку;
но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались.
     - Ведь этакий народ! - сказал он, - и хлеба по-русски назвать не умеет,
а выучил:  "Офицер,  дай  на  водку!"  Уж  татары  по  мне  лучше:  те  хоть
непьющие...
     До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что  по
жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево  чернело  глубокое
ущелье; за ним и впереди нас темно-синие  вершины  гор,  изрытые  морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на  бледном  небосклоне,  еще  сохранявшем
последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и  странно,
мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам
дороги  торчали  голые,  черные  камни;  кой-где  из-под  снега  выглядывали
кустарники, но ни один сухой листок не  шевелился,  и  весело  было  слышать
среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное
побрякиванье русского колокольчика.
     - Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал  ни
слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
     - Что ж это? - спросил я.
     - Гуд-гора.
     - Ну так что ж?
     - Посмотрите, как курится.
     И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки -
облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на  темном  небе
она казалась пятном.
     Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и  перед
нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер,  ущелье
загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел  я  накинуть  бурку,  как  повалил
снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана...
     - Нам придется здесь ночевать, - сказал он с досадою, - в такую  метель
через горы не переедешь. Что? были ль обвалы  на  Крестовой?  -  спросил  он
извозчика.
     - Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик, - а висит много, много.
     За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам  отвели  ночлег  в
дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая,  ибо  со
мной был чугунный  чайник  -  единственная  отрада  моя  в  путешествиях  по
Кавказу.
     Сакля была прилеплена  одним  боком  к  скале;  три  скользкие,  мокрые
ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев  у  этих
людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться:  тут  блеют  овцы,  там
ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог  мне  найти
другое  отверстие  наподобие   двери.   Тут   открылась   картина   довольно
занимательная: широкая сакля, которой крыша  опиралась  на  два  закопченные
столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и
дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше,  расстилался  вокруг
такой густой пеленою, что я долго не мог  осмотреться;  у  огня  сидели  две
старухи, множество детей и один худощавый грузин, все  в  лохмотьях.  Нечего
было делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро  чайник  зашипел
приветливо.
     - Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану,  указывая  на  наших  грязных
хозяев, которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.
     - Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли?  ничего  не  умеют,  не
способны ни к какому образованию! Уж по крайней  мере  наши  кабардинцы  или
чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и  к  оружию
никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь.  Уж  подлинно
осетины!
     - А вы долго были в Чечне?
     - Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного  Брода,  -
знаете?
     - Слыхал.
     - Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее;
а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит
и караулит: чуть зазевался, того и гляди - либо аркан на шее,  либо  пуля  в
затылке. А молодцы!..
     - А, чай, много с вами бывало приключений? -  сказал  я,  подстрекаемый
любопытством.
     - Как не бывать! бывало...
     Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне  страх
хотелось вытянуть из него какую-нибудь  историйку  -  желание,  свойственное
всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил из
чемодана два походных стаканчика,  налил  и  поставил  один  перед  ним.  Он
отхлебнул и сказал как будто про себя: "Да, бывало!" Это восклицание  подало
мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать;
им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь  в  захолустье  с
ротой, и целые пять лет ему  никто  не  скажет  "здравствуйте"  (потому  что
фельдфебель говорит "здравия желаю"). А поболтать  было  бы  о  чем:  кругом
народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и  тут
поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают.
     - Не хотите ли подбавить рому? - сказал я своему собеседнику, - у  меня
есть белый из Тифлиса; теперь холодно.
     - Нет-с, благодарствуйте, не пью.
     - Что так?
     - Да так. Я дал себе заклятье.  Когда  я  был  еще  подпоручиком,  раз,
знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и  вышли
перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал:  не
дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд.  Оно  и  точно:
другой раз целый год живешь, никого не  видишь,  да  как  тут  еще  водка  -
пропадший человек!
     Услышав это, я почти потерял надежду.
     - Да вот хоть черкесы, - продолжал он, - как напьются бузы  на  свадьбе
или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова
князя был в гостях.
     - Как же это случилось?
     - Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать),  вот  изволите
видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой - этому скоро пять  лет.
Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер,  молодой
человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме  и  объявил,  что
ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на
нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе  у
нас недавно. "Вы, верно, - спросил я его, - переведены сюда  из  России?"  -
"Точно так, господин штабс-капитан", - отвечал он. Я  взял  его  за  руку  и
сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну да мы с  вами
будем жить по-приятельски...  Да,  пожалуйста,  зовите  меня  просто  Максим
Максимыч, и, пожалуйста, - к чему эта полная форма? приходите ко мне  всегда
в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости.
     - А как его звали? - спросил я Максима Максимыча.
     - Его звали... Григорием Александровичем Печориным. Славный был  малый,
смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод
целый день на охоте; все иззябнут, устанут - а  ему  ничего.  А  другой  раз
сидит у себя в комнате, ветер  пахнет,  уверяет,  что  простудился;  ставнем
стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на  один;
бывало, по целым часам  слова  не  добьешься,  зато  уж  иногда  как  начнет
рассказывать, так животики  надорвешь  со  смеха...  Да-с,  с  большими  был
странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у  него  было  разных
дорогих вещиц!..
     - А долго он с вами жил? - спросил я опять.
     - Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне  хлопот,
не тем будь помянут! Ведь есть,  право,  этакие  люди,  у  которых  на  роду
написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
     - Необыкновенные? - воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая.
     - А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной  князь.
Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к  нам  ездит:  всякий  день,
бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его  с  Григорием
Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли
поднять на всем скаку, из ружья ли  стрелять.  Одно  было  в  нем  нехорошо:
ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович  обещался
ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада;  и
что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало,  мы  его
вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и  сейчас  за  кинжал.  "Эй,
Азамат, не сносить тебе головы, - говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"
     Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую
дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться,  хоть
он и татарин. Отправились. В ауле  множество  собак  встретило  нас  громким
лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те,  которых  мы  могли  рассмотреть  в
лицо,  были  далеко  не  красавицы.  "Я  имел  гораздо   лучшее   мнение   о
черкешенках", - сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" - отвечал  я,
усмехаясь. У меня было свое на уме.
     У князя в сакле собралось уже  множество  народа.  У  азиатов,  знаете,
обычай всех встречных и поперечных приглашать на  свадьбу.  Нас  приняли  со
всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить,  где
поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.
     - Как же у них празднуют свадьбу? - спросил я штабс-капитана.
     - Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то  из  Корана;  потом
дарят молодых и всех их родственников, едят,  пьют  бузу;  потом  начинается
джигитовка, и всегда один  какой-нибудь  оборвыш,  засаленный,  на  скверной
хромой лошаденке, ломается,  паясничает,  смешит  честную  компанию;  потом,
когда смеркнется, в кунацкой  начинается,  по-нашему  сказать,  бал.  Бедный
старичишка бренчит на трехструнной... забыл,  как  по-ихнему  ну,  да  вроде
нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против
другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и  один  мужчина  на
середину и начинают говорить  друг  другу  стихи  нараспев,  что  попало,  а
остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот
к нему подошла меньшая дочь хозяина,  девушка  лет  шестнадцати,  и  пропела
ему... как бы сказать?.. вроде комплимента.
     - А что ж такое она пропела, не помните ли?
     - Да, кажется, вот так: "Стройны,  дескать,  наши  молодые  джигиты,  и
кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер  стройнее  их,  и
галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не  цвести
ему в нашем саду". Печорин встал, поклонился ей,  приложив  руку  ко  лбу  и
сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю  по-ихнему  и  перевел  его
ответ.
     Когда она от нас отошла, тогда я шепнул  Григорью  Александровичу:  "Ну
что, какова?" - "Прелесть! - отвечал он. - А как  ее  зовут?"  -  "Ее  зовут
Бэлою", - отвечал я.
     И точно, она была хороша:  высокая,  тоненькая,  глаза  черные,  как  у
горной серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил
с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не  один
Печорин любовался хорошенькой княжной:  из  угла  комнаты  на  нее  смотрели
другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и  узнал  моего
старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной,  не  то,  чтоб
немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости  не  был
замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость  баранов  и  продавал  дешево,
только никогда не  торговался:  что  запросит,  давай,  -  хоть  зарежь,  не
уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками,  и,
правду сказать, рожа  у  него  была  самая  разбойничья:  маленький,  сухой,
широкоплечий...  А  уж  ловок-то,  ловок-то  был,  как  бес!  Бешмет  всегда
изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в  целой
Кабарде, - и точно, лучше этой лошади ничего  выдумать  невозможно.  Недаром
ему завидовали все наездники  и  не  раз  пытались  ее  украсть,  только  не
удавалось. Как теперь гляжу на  эту  лошадь:  вороная,  как  смоль,  ноги  -
струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на  пятьдесят
верст; а уж выезжена - как собака бегает за хозяином, голос даже его  знала!
Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!..
     В этот вечер Казбич был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил,  что  у
него под бешметом надета кольчуга. "Недаром на нем эта кольчуга,  -  подумал
я, - уж он, верно, что-нибудь замышляет".
     Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться. Ночь  уж  ложилась
на горы, и туман начинал бродить по ущельям.
     Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть,
есть ли у них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же  была
лошадь  славная,  и  уж  не  один  кабардинец  на  нее  умильно  поглядывал,
приговаривая: "Якши тхе, чек якши!"3
     Пробираюсь вдоль забора и вдруг  слышу  голоса;  один  голос  я  тотчас
узнал: это был повеса Азамат, сын нашего  хозяина;  другой  говорил  реже  и
тише. "О чем они тут толкуют? - подумал я, - уж не о моей ли  лошадке?"  Вот
присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не  пропустить  ни  одного
слова. Иногда шум  песен  и  говор  голосов,  вылетая  из  сакли,  заглушали
любопытный для меня разговор.
     - Славная у тебя лошадь! - говорил Азамат, - если бы  я  был  хозяин  в
доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину  за  твоего  скакуна,
Казбич!
     "А! Казбич!" - подумал я и вспомнил кольчугу.
     - Да, - отвечал Казбич после некоторого молчания, - в целой Кабарде  не
найдешь такой. Раз, - это было за Тереком, - я  ездил  с  абреками  отбивать
русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.  За  мной
неслись четыре казака; уж я слышал за собою крики гяуров, и передо мною  был
густой лес. Прилег я на седло, поручил себе аллаху и в первый  раз  в  жизни
оскорбил коня ударом плети.  Как  птица  нырнул  он  между  ветвями;  острые
колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу.  Конь  мой
прыгал через пни, разрывал кусты грудью. Лучше было бы  мне  его  бросить  у
опушки и скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним расстаться, -  и  пророк
вознаградил меня. Несколько пуль провизжало над моей головою; я  уж  слышал,
как спешившиеся  казаки  бежали  по  следам...  Вдруг  передо  мною  рытвина
глубокая; скакун мой призадумался - и прыгнул. Задние его копыта  оборвались
с противного берега, и он повис  на  передних  ногах;  я  бросил  поводья  и
полетел в овраг; это спасло моего коня: он выскочил. Казаки все это  видели,
только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до
смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось
кровью; пополз я по густой траве вдоль по оврагу, -  смотрю:  лес  кончился,
несколько казаков выезжают из него на поляну, и вот выскакивает прямо к  ним
мой Карагез; все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись,
особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана;  я  задрожал,
опустил глаза и начал молиться. Через несколько мгновений поднимаю  их  -  и
вижу: мой Карагез летит, развевая хвост, вольный как ветер, а  гяуры  далеко
один за другим тянутся по степи на измученных  конях.  Валлах!  это  правда,
истинная правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге.  Вдруг,  что  ж  ты
думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет
и бьет копытами о землю; я узнал голос  моего  Карагеза;  это  был  он,  мой
товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.
     И слышно было, как он трепал рукою по гладкой шее своего скакуна, давая
ему разные нежные названия.
     - Если б у меня был табун в тысячу кобыл, - сказал Азамат, -  то  отдал
бы тебе весь за твоего Карагеза.
     - Йок4, не хочу, - отвечал равнодушно Казбич.
     - Послушай, Казбич, - говорил, ласкаясь к нему,  Азамат,  -  ты  добрый
человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не  пускает  меня  в
горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для  тебя
у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, -  а  шашка  его
настоящая гурда: приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга  -
такая, как твоя, нипочем.
     Казбич молчал.
     - В первый раз, как я увидел твоего коня, - продолжал Азамат, когда  он
под тобой крутился и прыгал,  раздувая  ноздри,  и  кремни  брызгами  летели
из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех  пор  все
мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно
было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя,  просиживал  я
на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун  твой  с
своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как  стрела,  хребтом;  он
смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить.
Я умру, Казбич, если ты  мне  не  продашь  его!  -  сказал  Азамат  дрожащим
голосом.
     Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам сказать,  что  Азамат  был
преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он
был помоложе.
     В ответ на его слезы послышалось что-то вроде смеха.
     - Послушай! - сказал  твердым  голосом  Азамат,  -  видишь,  я  на  все
решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как  поет!  а
вышивает золотом - чудо! Не бывало такой жены и  у  турецкого  падишаха  ...
Хочешь, дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я  пойду  с
нею мимо в соседний аул, - и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
     Долго, долго молчал Казбич; наконец вместо ответа он затянул  старинную
песню вполголоса:5

     Много красавиц в аулах у нас,
     Звезды сияют во мраке их глаз.
     Сладко любить их, завидная доля;
     Но веселей молодецкая воля.
     Золото купит четыре жены,
     Конь же лихой не имеет цены:
     Он и от вихря в степи не отстанет,
     Он не изменит, он не обманет.

     Напрасно упрашивал его Азамат согласиться, и плакал, и  льстил  ему,  и
клялся; наконец Казбич нетерпеливо прервал его:
     - Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе  ездить  на  моем  коне?  На
первых трех шагах он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни.
     - Меня? -  крикнул  Азамат  в  бешенстве,  и  железо  детского  кинжала
зазвенело об кольчугу. Сильная рука оттолкнула его прочь, и он  ударился  об
плетень так, что плетень зашатался. "Будет потеха!" - подумал я,  кинулся  в
конюшню, взнуздал лошадей наших и вывел их на задний двор. Через две  минуты
уж в сакле был ужасный гвалт.  Вот  что  случилось:  Азамат  вбежал  туда  в
разорванном бешмете, говоря, что Казбич хотел его зарезать.  Все  выскочили,
схватились за ружья - и пошла потеха! Крик, шум, выстрелы; только Казбич  уж
был верхом и вертелся среди толпы по улице, как бес, отмахиваясь шашкой.
     -  Плохое  дело  в  чужом  пиру   похмелье,   -   сказал   я   Григорью
Александровичу, поймав его за руку, - не лучше ли нам поскорей убраться?
     - Да погодите, чем кончится.
     - Да уж, верно, кончится худо; у этих азиатов все так: натянулись бузы,
и пошла резня! - Мы сели верхом и ускакали домой.
     - А что Казбич? - спросил я нетерпеливо у штабс-капитана.
     - Да что этому народу делается! - отвечал он,  допивая  стакан  чая,  -
ведь ускользнул!
     - И не ранен? - спросил я.
     - А бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например:
ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой. - Штабс-капитан
после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю:
     - Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав  в  крепость,
пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за  забором;  он
посмеялся, - такой хитрый! - а сам задумал кое-что.
     - А что такое? Расскажите, пожалуйста.
     - Ну уж нечего делать! начал рассказывать, так надо продолжать.
     Дня через четыре приезжает Азамат в крепость. По обыкновению, он  зашел
к Григорью Александровичу, который его всегда кормил лакомствами. Я был тут.
Зашел разговор о лошадях, и Печорин начал расхваливать  лошадь  Казбича:  уж
такая-то она резвая, красивая, словно серна, - ну, просто,  по  его  словам,
этакой и в целом мире нет.
     Засверкали глазенки у  татарчонка,  а  Печорин  будто  не  замечает;  я
заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь  Казбича
Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три  спустя
стал я замечать, что Азамат  бледнеет  и  сохнет,  как  бывает  от  любви  в
романах-с. Что за диво?..
     Вот видите, я уж после узнал всю эту штуку: Григорий  Александрович  до
того его задразнил, что хоть в воду. Раз он ему и скажи:
     - Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта  лошадь;  а  не  видать
тебе ее как своего затылка! Ну, скажи, что бы  ты  дал  тому,  кто  тебе  ее
подарил бы?..
     - Все, что он захочет, - отвечал Азамат.
     - В таком случае я тебе ее достану, только с условием... Поклянись, что
ты его исполнишь...
     - Клянусь... Клянись и ты!
     - Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем; только за  него  ты  должен
отдать мне сестру Бэлу: Карагез будет тебе калымом. Надеюсь,  что  торг  для
тебя выгоден.
     Азамат молчал.
     - Не хочешь? Ну, как хочешь! Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок:
рано тебе ездить верхом...
     Азамат вспыхнул.
     - А мой отец? - сказал он.
     - Разве он никогда не уезжает?
     - Правда...
     - Согласен?..
     - Согласен, - прошептал Азамат, бледный как смерть. - Когда же?
     - В первый раз, как Казбич приедет сюда; он обещался  пригнать  десяток
баранов: остальное - мое дело. Смотри же, Азамат!
     Вот они и сладили это дело... по  правде  сказать,  нехорошее  дело!  Я
после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка
должна быть  счастлива,  имея  такого  милого  мужа,  как  он,  потому  что,
по-ихнему, он все-таки ее муж, а что - Казбич разбойник, которого надо  было
наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то  время
я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал  Казбич  и  спрашивает,  не
нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
     - Азамат! - сказал Григорий Александрович,  -  завтра  Карагез  в  моих
руках; если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня...
     -  Хорошо!  -  сказал  Азамат  и  поскакал  в  аул.  Вечером   Григорий
Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело,  не
знаю, - только ночью они оба возвратились,  и  часовой  видел,  что  поперек
седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны,  а  голова
окутана чадрой.
     - А лошадь? - спросил я у штабс-капитана.
     - Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал  Казбич  и  пригнал
десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он  вошел  ко  мне;  я
попотчевал его чаем, потому что хотя  разбойник  он,  а  все-таки  был  моим
кунаком.6
     Стали мы болтать  о  том,  о  сем:  вдруг,  смотрю,  Казбич  вздрогнул,
переменился в лице - и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.
     - Что с тобой? - спросил я.
     - Моя лошадь!.. лошадь!.. - сказал он, весь дрожа.
     Точно,  я  услышал  топот  копыт:  "Это,  верно,   какой-нибудь   казак
приехал..."
     - Нет! Урус яман, яман! - заревел он  и  опрометью  бросился  вон,  как
дикий барс. В два прыжка он был  уж  на  дворе;  у  ворот  крепости  часовой
загородил ему путь ружьем; он перескочил через ружье  и  кинулся  бежать  по
дороге... Вдали вилась пыль - Азамат  скакал  на  лихом  Карагезе;  на  бегу
Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался  неподвижен,
пока не убедился, что дал промах; потом завизжал,  ударил  ружье  о  камень,
разбил его вдребезги, повалился на  землю  и  зарыдал,  как  ребенок...  Вот
кругом него собрался народ из крепости - он  никого  не  замечал;  постояли,
потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов - он
их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он  так  пролежал
до поздней ночи и целую ночь?.. Только на другое утро пришел  в  крепость  и
стал просить, чтоб ему  назвали  похитителя.  Часовой,  который  видел,  как
Азамат отвязал коня и ускакал на нем, не почел за нужное скрывать. При  этом
имени глаза Казбича засверкали, и он отправился в аул, где жил отец Азамата.
     - Что ж отец?
     - Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал  дней
на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
     А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой  хитрец:
ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор  и
пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке  абреков,  да  и  сложил  буйную
голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
     Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как  я  только  проведал,
что черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел  к
нему.
     Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а
другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок,
и ключа в замке не было. Я все это  тотчас  заметил...  Я  начал  кашлять  и
постукивать каблуками о порог, - только он притворялся, будто не слышит.
     - Господин прапорщик! - сказал я  как  можно  строже.  -  Разве  вы  не
видите, что я к вам пришел?
     - Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? - отвечал он,
не приподнимаясь.
     - Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан.
     - Все равно. Не хотите ли чаю?  Если  б  вы  знали,  какая  мучит  меня
забота!
     - Я все знаю, - отвечал я, подошед к кровати.
     - Тем лучше: я не в духе рассказывать.
     -  Господин  прапорщик,  вы  сделали  проступок,  за  который  я   могу
отвечать...
     - И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
     - Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
     - Митька, шпагу!..
     Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я  к  нему  на  кровать  и
сказал:
     - Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
     - Что нехорошо?
     - Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся,
- сказал я ему.
     - Да когда она мне нравится?..
     Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в  тупик.  Однако  ж  после
некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо
будет отдать.
     - Вовсе не надо!
     - Да он узнает, что она здесь?
     - А как он узнает?
     Я опять стал в тупик.
     - Послушайте, Максим Максимыч! - сказал Печорин, приподнявшись, -  ведь
вы добрый человек, - а если отдадим дочь этому дикарю,  он  ее  зарежет  или
продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня,  а
у себя мою шпагу...
     - Да покажите мне ее, - сказал я.
     - Она за этой дверью; только я сам  нынче  напрасно  хотел  ее  видеть;
сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как
дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить  за
нею и приучит ее к мысли, что она  моя,  потому  что  она  никому  не  будет
принадлежать, кроме меня, - прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом
согласился... Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно  должно
согласиться.
     - А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он  приучил
ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?
     - Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те  же
горы, что из аула, - а этим дикарям больше  ничего  не  надобно.  Да  притом
Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она молча
гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и  возбуждали
ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную  тряпичку!..
Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий Александрович; между  тем
учился по-татарски, и  она  начинала  понимать  по-нашему.  Мало-помалу  она
приучилась на него смотреть, сначала исподлобья,  искоса,  и  все  грустила,
напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось  грустно,
когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не забуду одной  сцены,  шел  я
мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке, повесив голову на  грудь,  а
Григорий Александрович стоял перед нею.
     - Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь  ты  знаешь,  что  рано  или
поздно ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты  любишь
какого-нибудь чеченца? Если так, то  я  тебя  сейчас  отпущу  домой.  -  Она
вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я тебе
совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера  запрещает  полюбить
меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех племен один и
тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе платить
мне  взаимностью?  -  Она  посмотрела  ему  пристально  в  лицо,  как  будто
пораженная этой новой  мыслию;  в  глазах  ее  выразились  недоверчивость  и
желание убедиться. Что за глаза! они так  и  сверкали,  будто  два  угля.  -
Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь, как  я  тебя
люблю; я все готов отдать, чтоб тебя  развеселить:  я  хочу,  чтоб  ты  была
счастлива; а если ты снова будешь грустить, то  я  умру.  Скажи,  ты  будешь
веселей?
     Она  призадумалась,  не  спуская  с  него  черных  глаз  своих,   потом
улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал
ее уговаривать, чтоб  она  его  целовала;  она  слабо  защищалась  и  только
повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал  настаивать;
она задрожала, заплакала.
     - Я твоя пленница, - говорила она, - твоя раба; конечно ты можешь  меня
принудить, - и опять слезы.
     Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и  выскочил  в  другую
комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед.
     - Что, батюшка? - сказал я ему.
     - Дьявол, а не женщина! - отвечал он, - только я вам  даю  мое  честное
слово, что она будет моя...
     Я покачал головою.
     - Хотите пари? - сказал он, - через неделю!
     - Извольте!
     Мы ударили по рукам и разошлись.
     На другой день он тотчас же отправил  нарочного  в  Кизляр  за  разными
покупками; привезено было  множество  разных  персидских  материй,  всех  не
перечесть.
     - Как вы думаете, Максим Максимыч! - сказал он мне, показывая  подарки,
- устоит ли азиатская красавица против такой батареи?
     - Вы черкешенок не знаете, -  отвечал  я,  -  это  совсем  не  то,  что
грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У  них  свои  правила:  они
иначе воспитаны. - Григорий  Александрович  улыбнулся  и  стал  насвистывать
марш.
     А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали  только  вполовину;
она стала ласковее, доверчивее  -  да  и  только;  так  что  он  решился  на
последнее средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски,
вооружился и вошел к ней. "Бэла! - сказал он, - ты знаешь, как я тебя люблю.
Я решился тебя увезти, думая,  что  ты,  когда  узнаешь  меня,  полюбишь;  я
ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я  имею;  если  хочешь,
вернись к отцу, - ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя;
прощай, я еду - куда? почему я знаю? Авось недолго буду  гоняться  за  пулей
или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня". -  Он  отвернулся  и
протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки,  молчала.  Только  стоя  за
дверью, я мог в  щель  рассмотреть  ее  лицо:  и  мне  стало  жаль  -  такая
смертельная бледность покрыла это милое личико!  Не  слыша  ответа,  Печорин
сделал несколько шагов к двери; он дрожал - и сказать ли вам? я думаю, он  в
состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.  Таков  уж  был
человек, бог его знает! Только едва он коснулся  двери,  как  она  вскочила,
зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите  ли?  я,  стоя  за  дверью,  также
заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так - глупость!..
     Штабс-капитан замолчал.
     - Да, признаюсь, - сказал он потом, теребя усы, -  мне  стало  досадно,
что никогда ни одна женщина меня так не любила.
     - И продолжительно было их счастье? - спросил я.
     - Да, она нам призналась, что с того  дня,  как  увидела  Печорина,  он
часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на  нее
такого впечатления. Да, они были счастливы!
     - Как это скучно! - воскликнул я  невольно.  В  самом  деле,  я  ожидал
трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои  надежды!..  -  Да
неужели, - продолжал я, - отец не догадался, что она у вас в крепости?
     - То есть, кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы, что
старик убит. Вот как это случилось...
     Внимание мое пробудилось снова.
     - Надо вам сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия  отца
украл у него лошадь, по крайней мере, я так полагаю. Вот он раз и дождался у
дороги версты три за аулом;  старик  возвращался  из  напрасных  поисков  за
дочерью; уздени его отстали, - это было  в  сумерки,  -  он  ехал  задумчиво
шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его  на
лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья  -  и  был  таков;
некоторые уздени все это видели с пригорка; они бросились  догонять,  только
не догнали.
     - Он вознаградил себя за потерю коня  и  отомстил,  -  сказал  я,  чтоб
вызвать мнение моего собеседника.
     - Конечно, по-ихнему, - сказал штабс-капитан, - он был совершенно прав.
     Меня невольно поразила  способность  русского  человека  применяться  к
обычаям тех народов, среди которых ему случается  жить;  не  знаю,  достойно
порицания или похвалы это свойство ума, только  оно  доказывает  неимоверную
его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло
везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
     Между тем чай был выпит; давно запряженные  кони  продрогли  на  снегу;
месяц бледнел на западе и готов уж  был  погрузиться  в  черные  свои  тучи,
висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы  вышли  из
сакли. Вопреки предсказанию моего спутника, погода прояснилась и обещала нам
тихое утро; хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком  небосклоне
и одна за другою  гасли  по  мере  того,  как  бледноватый  отблеск  востока
разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлогости  гор,
покрытые  девственными  снегами.   Направо   и   налево   чернели   мрачные,
таинственные пропасти, и туманы, клубясь и  извиваясь,  как  змеи,  сползали
туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня.
     Тихо было все на небе и на  земле,  как  в  сердце  человека  в  минуту
утренней  молитвы;  только  изредка  набегал  прохладный  ветер  с  востока,
приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем. Мы тронулись  в  путь;  с  трудом
пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли
пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из  сил;
казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть,  она
все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера  отдыхало
на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел  под  ногами
нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно
приливала  в  голову,   но   со   всем   тем   какое-то   отрадное   чувство
распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то  весело,  что  я  так
высоко над миром:  чувство  детское,  не  спорю,  но,  удаляясь  от  условий
общества и  приближаясь  к  природе,  мы  невольно  становимся  детьми;  все
приобретенное отпадает от души, и  она  делается  вновь  такою,  какой  была
некогда, и, верно, будет когда-нибудь опять. Тот, кому случалось,  как  мне,
бродить по горам пустынным, и долго-долго  всматриваться  в  их  причудливые
образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитый  в  их  ущельях,  тот,
конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать  эти  волшебные
картины. Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились  и  оглянулись:
на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но
на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан,
совершенно о нем забыли... Да, и штабс-капитан: в  сердцах  простых  чувство
красоты  и  величия  природы  сильнее,  живее  во  сто  крат,  чем  в   нас,
восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.
     - Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? - сказал я ему.
     - Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть  привыкнуть  скрывать
невольное биение сердца.
     - Я слышал напротив,  что  для  иных  старых  воинов  эта  музыка  даже
приятна.
     - Разумеется, если хотите, оно и приятно; только  все  же  потому,  что
сердце бьется сильнее. Посмотрите, - прибавил он, указывая на восток, -  что
за край!
     И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне  видеть:  под  нами
лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой,  как  двумя
серебряными нитями; голубоватый туман скользил по  ней,  убегая  в  соседние
теснины от теплых лучей  утра;  направо  и  налево  гребни  гор,  один  выше
другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те  же
горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, - и все эти снега горели
румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы  и  остаться  жить
навеки; солнце  чуть  показалось  из-за  темно-синей  горы,  которую  только
привычный глаз мог бы различить  от  грозовой  тучи;  но  над  солнцем  была
кровавая полоса, на которую  мой  товарищ  обратил  особенное  внимание.  "Я
говорил вам, - воскликнул он, - что нынче будет погода; надо  торопиться,  а
то, пожалуй, она застанет нас  на  Крестовой.  Трогайтесь!"  -  закричал  он
ямщикам.
     Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб  они  не  раскатывались,
взяли лошадей под уздцы  и  начали  спускаться;  направо  был  утес,  налево
пропасть такая, что целая деревушка осетин,  живущих  на  дне  ее,  казалась
гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по
этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь  курьер  раз
десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших
извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную
под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее  уносных,
- а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что  он
мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым  я  вовсе  не
желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин! Бог даст, не  хуже  их
доедем: ведь нам не впервые", - и он был прав: мы точно могли бы не доехать,
однако ж все-таки доехали,  и  если  б  все  люди  побольше  рассуждали,  то
убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться...
     Но, может быть, вы хотите знать окончание истории  Бэлы?  Во-первых,  я
пишу не  повесть,  а  путевые  записки;  следовательно,  не  могу  заставить
штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он  начал  рассказывать  в  самом
деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только
я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую  гору  (или,  как
называет  ее  ученый  Гамба,  le   mont   St.-Christophe)   достоин   вашего
любопытства.  Итак,  мы  спускались  с  Гуд-горы  в  Чертову  долину...  Вот
романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между  неприступными
утесами, - не тут-то было: название  Чертовой  долины  происходит  от  слова
"черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была  граница  Грузии.  Эта  долина
была завалена снеговыми  сугробами,  напоминавшими  довольно  живо  Саратов,
Тамбов и прочие милые места нашего отечества.
     - Вот и Крестовая! - сказал  мне  штабс-капитан,  когда  мы  съехали  в
Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою  снега;  на  его  вершине
чернелся каменный крест, и мимо  его  вела  едва-едва  заметная  дорога,  по
которой  проезжают  только  тогда,  когда  боковая  завалена  снегом;   наши
извозчики объявили, что обвалов еще не было, и,  сберегая  лошадей,  повезли
нас кругом. При повороте встретили мы человек пять  осетин;  они  предложили
нам  свои  услуги  и,  уцепясь  за  колеса,  с  криком  принялись  тащить  и
поддерживать наши тележки. И  точно,  дорога  опасная:  направо  висели  над
нашими головами груды снега,  готовые,  кажется,  при  первом  порыве  ветра
оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных
местах проваливался под ногами, в  других  превращался  в  лед  от  действия
солнечных лучей и ночных морозов, так что  с  трудом  мы  сами  пробирались;
лошади падали; налево  зияла  глубокая  расселина,  где  катился  поток,  то
скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням. В два  часа
едва могли мы обогнуть Крестовую гору - две версты в  два  часа!  Между  тем
тучи спустились, повалил  град,  снег;  ветер,  врываясь  в  ущелья,  ревел,
свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный  крест  скрылся  в  тумане,
которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока... Кстати,  об
этом кресте существует странное, но всеобщее предание,  будто  его  поставил
Император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр  был  только  в
Дагестане, и,  во-вторых,  на  кресте  написано  крупными  буквами,  что  он
поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно  в  1824  году.  Но  предание,
несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не  знаешь,  чему  верить,
тем более что мы не привыкли верить надписям.
     Нам должно было спускаться еще верст  пять  по  обледеневшим  скалам  и
топкому  снегу,  чтоб  достигнуть  станции  Коби.  Лошади   измучились,   мы
продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно  наша  родимая,  северная;
только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. "И ты, изгнанница, - думал
я, - плачешь о своих широких, раздольных степях!  Там  есть  где  развернуть
холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно,  как  орлу,  который  с  криком
бьется о решетку железной своей клетки".
     - Плохо! - говорил штабс-капитан; - посмотрите, кругом ничего не видно,
только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть  или  засядем  в
трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь.  Уж
эта мне Азия! что люди, что речки - никак нельзя положиться!
     Извозчики  с  криком  и  бранью  колотили  лошадей,  которые   фыркали,
упирались и не хотели ни за что в  свете  тронуться  с  места,  несмотря  на
красноречие кнутов.
     - Ваше благородие, - сказал наконец один, - ведь мы нынче  до  Коби  не
доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на
косогоре чернеется - верно, сакли: там всегда-с проезжающие  останавливаются
в погоду; они говорят, что проведут, если дадите на водку,  -  прибавил  он,
указывая на осетина.
     - Знаю, братец, знаю без тебя! - сказал штабс-капитан, - уж эти бестии!
рады придраться, чтоб сорвать на водку.
     - Признайтесь, однако, - сказал я, - что без них нам было бы хуже.
     - Все так, все так, - пробормотал он, - уж эти мне  проводники!  чутьем
слышат, где можно попользоваться, будто без них и нельзя найти дороги.
     Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот,  добрались  до
скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника  и
обведенных такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я  после
узнал, что правительство  им  платит  и  кормит  их  с  условием,  чтоб  они
принимали путешественников, застигнутых бурею.
     - Все к лучшему! - сказал я, присев у огня, - теперь вы  мне  доскажете
вашу историю про Бэлу; я уверен, что этим не кончилось.
     - А почему ж вы так уверены? - отвечал мне штабс-капитан, примигивая  с
хитрой улыбкою...
     - Оттого, что это не  в  порядке  вещей:  что  началось  необыкновенным
образом, то должно так же и кончиться.
     - Ведь вы угадали...
     - Очень рад.
     - Хорошо вам радоваться,  а  мне  так,  право,  грустно,  как  вспомню.
Славная была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери,  и
она меня любила. Надо вам сказать, что у  меня  нет  семейства:  об  отце  и
матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не  догадался
раньше, - так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был,  что  нашел  кого
баловать. Она, бывало, нам поет  песни  иль  пляшет  лезгинку...  А  уж  как
плясала! видал я наших губернских  барышень,  я  раз  был-с  и  в  Москве  в
благородном собрании, лет двадцать тому назад, - только куда им!  совсем  не
то!.. Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и  она
у нас так похорошела, что  чудо;  с  лица  и  с  рук  сошел  загар,  румянец
разыгрался  на  щеках...  Уж  какая,  бывало,  веселая,  и  все  надо  мной,
проказница, подшучивала... Бог ей прости!..
     - А что, когда вы ей объявили о смерти отца?
     - Мы долго  от  нее  это  скрывали,  пока  она  не  привыкла  к  своему
положению; а когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.
     Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович,  я  уж,
кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за
кабанами или козами, - а тут хоть бы вышел за крепостной  вал.  Вот,  однако
же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад;
потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, - целое утро пропадал; раз
и другой, все чаще и чаще... "Нехорошо, - подумал я, верно между ними черная
кошка проскочила!"
     Одно утро захожу к ним - как  теперь  перед  глазами:  Бэла  сидела  на
кровати в черном шелковом  бешмете,  бледненькая,  такая  печальная,  что  я
испугался.
     - А где Печорин? - спросил я.
     - На охоте.
     - Сегодня ушел? - Она молчала, как будто ей трудно было выговорить.
     - Нет, еще вчера, - наконец сказала она, тяжело вздохнув.
     - Уж не случилось ли с ним чего?
     - Я вчера целый день думала, - отвечала она сквозь слезы, - придумывала
разные несчастья: то казалось мне, что его ранил  дикий  кабан,  то  чеченец
утащил в горы... А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
     - Права, милая, ты хуже ничего не могла  придумать!  -  Она  заплакала,
потом с гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:
     - Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой?  Я  его
не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я  не  раба
его - я княжеская дочь!..
     Я стал ее уговаривать.
     - Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как  пришитому  к
твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, - походит,  да  и
придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
     - Правда, правда! - отвечала она, -  я  буду  весела.  -  И  с  хохотом
схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это
не было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
     Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался:
думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы оба
молчали... Пренеприятное положение-с!
     Наконец я  ей  сказал:  "Хочешь,  пойдем  прогуляться  на  вал?  погода
славная!" Это было в сентябре; и точно, день  был  чудесный,  светлый  и  не
жаркий; все  горы  видны  были  как  на  блюдечке.  Мы  пошли,  походили  по
крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на  дерн,  и  я  сел
возле нее. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею,  точно  какая-нибудь
нянька.
     Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала  прекрасный;  с
одной стороны широкая поляна,  изрытая  несколькими  балками7,  оканчивалась
лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней  дымились  аулы,
ходили табуны; с другой - бежала мелкая  речка,  и  к  ней  примыкал  частый
кустарник,  покрывавший  кремнистые  возвышенности,  которые  соединялись  с
главной цепью Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так  что  в  обе  стороны
могли видеть все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой  лошади,  все
ближе и ближе и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от
нас, и начал кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!..
     - Посмотри-ка, Бэла, - сказал я, - у тебя глаза  молодые,  что  это  за
джигит: кого это он приехал тешить?..
     Она взглянула и вскрикнула:
     - Это Казбич!..
     - Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? -  Всматриваюсь,
точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда.
     - Это лошадь отца моего, - сказала Бэла,  схватив  меня  за  руку;  она
дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! -  подумал  я,  -  и  в  тебе,
душенька, не молчит разбойничья кровь!"
     - Подойди-ка сюда, - сказал я часовому, - осмотри ружье  да  ссади  мне
этого молодца, - получишь рубль серебром.
     - Слушаю, ваше высокоблагородие; только  он  не  стоит  на  месте...  -
Прикажи! - сказал я, смеясь...
     - Эй,  любезный!  -  закричал  часовой,  махая  ему  рукой,  -  подожди
маленько, что ты крутишься, как волчок?
     Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал,  что
с ним заводят переговоры, - как не так!.. Мой гренадер приложился...  бац!..
мимо, - только что порох на полке вспыхнул; Казбич  толкнул  лошадь,  и  она
дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул  что-то  по-своему,
пригрозил нагайкой - и был таков.
     - Как тебе не стыдно! - сказал я часовому.
     - Ваше  высокоблагородие!  умирать  отправился,  -  отвечал  он,  такой
проклятый народ, сразу не убьешь.
     Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла  бросилась  ему  на
шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие... Даже  я  уж
на него рассердился.
     - Помилуйте, - говорил я, - ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и
мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него  наткнуться?  Эти  горцы  народ
мстительный: вы думаете, что он  не  догадывается,  что  вы  частию  помогли
Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год  тому
назад она ему больно нравилась - он мне сам говорил, -  и  если  б  надеялся
собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался...
     Тут Печорин задумался. "Да, - отвечал он,  -  надо  быть  осторожнее...
Бэла, с нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал".
     Вечером я имел с ним длинное  объяснение:  мне  было  досадно,  что  он
переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня  проводил
на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее  редко,  и  она  заметно
начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие  глаза  потускнели.  Бывало,
спросишь:
     "О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?" - "Нет!" -  "Тебе  чего-нибудь
хочется?" - "Нет!" - "Ты  тоскуешь  по  родным?"  -  "У  меня  нет  родных".
Случалось, по целым дням, кроме "да" да  "нет",  от  нее  ничего  больше  не
добьешься.
     Вот об этом-то я и стал ему говорить. "Послушайте, Максим  Максимыч,  -
отвечал он, - у меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало  таким,
бог ли так меня создал, не  знаю;  знаю  только  то,  что  если  я  причиною
несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется,  это  им  плохое
утешение - только дело в том, что это так. В первой моей  молодости,  с  той
минуты, когда я вышел из опеки родных,  я  стал  наслаждаться  бешено  всеми
удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется,  удовольствия
эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и  скоро  общество  мне
также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим,  -  но  их  любовь
только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто...  Я
стал читать, учиться - науки также  надоели;  я  видел,  что  ни  слава,  ни
счастье от них не зависят нисколько, потому  что  самые  счастливые  люди  -
невежды, а слава - удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда
мне стало скучно... Вскоре перевели меня на  Кавказ:  это  самое  счастливое
время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет  под  чеченскими  пулями  -
напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости  смерти,  что,
право, обращал больше внимание на комаров, - и мне стало  скучнее  прежнего,
потому что я потерял почти последнюю надежду. Когда я увидел  Бэлу  в  своем
доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны,  я,
глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной  судьбою...  Я
опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество
и простосердечие одной так же надоедают, как и  кокетство  другой.  Если  вы
хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких,
я за нее отдам жизнь, - только мне с нею скучно... Глупец я или  злодей,  не
знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может  быть  больше,
нежели она: во мне душа испорчена светом,  воображение  беспокойное,  сердце
ненасытное; мне  все  мало:  к  печали  я  так  же  легко  привыкаю,  как  к
наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне  осталось  одно
средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь - только  не  в
Европу, избави боже!  -  поеду  в  Америку,  в  Аравию,  в  Индию,  -  авось
где-нибудь умру на дороге! По крайней  мере  я  уверен,  что  это  последнее
утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог". Так он  говорил
долго, и его слова врезались у меня в памяти, потому  что  в  первый  раз  я
слышал  такие  вещи  от  двадцатипятилетнего  человека,  и,  бог   даст,   в
последний... Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, - продолжал штабс-капитан,
обращаясь ко мне. - вы вот, кажется, бывали в столице,  и  недавно:  неужели
тамошная молодежь вся такова?
     Я отвечал, что много есть людей,  говорящих  то  же  самое;  что  есть,
вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование,  как
все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к  низшим,  которые  его
донашивают, и что нынче те, которые больше всех  и  в  самом  деле  скучают,
стараются скрыть это несчастье,  как  порок.  Штабс-капитан  не  понял  этих
тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво:
     - А все, чай, французы ввели моду скучать?
     - Нет, Англичане.
     - А-га, вот что!.. - отвечал он, - да ведь они всегда были  отъявленные
пьяницы!
     Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что
Байрон был больше ничего, как  пьяница.  Впрочем,  замечание  штабс-пакитана
было извинительнее: чтоб  воздерживаться  от  вина,  он,  конечно,  старался
уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства.
     Между тем он продолжал свой рассказ таким образом:
     - Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не  мог  выбить  из
головы мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое.
     Вот раз уговаривает меня  Печорин  ехать  с  ним  на  кабана;  я  долго
отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан!  Однако  ж  утащил-таки  он
меня с собой. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано  утром.  До  десяти
часов шныряли по камышам и по лесу, - нет зверя. "Эй, не  воротиться  ли?  -
говорил я, - к чему упрямиться? Уж, видно, такой задался  несчастный  день!"
Только Григорий Александрович,  несмотря  на  зной  и  усталость,  не  хотел
воротиться без добычи, таков уж был человек: что задумает, подавай; видно, в
детстве был маменькой избалован... Наконец  в  полдень  отыскали  проклятого
кабана: паф!  паф!...  не  тут-то  было:  ушел  в  камыши...  такой  уж  был
несчастный день! Вот мы, отдохнув маленько, отправились домой.
     Мы ехали рядом, молча, распустив поводья,  и  были  уж  почти  у  самой
крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел... Мы взглянули
друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение... Опрометью поскакали  мы
на выстрел - смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а
там летит стремглав  всадник  и  держит  что-то  белое  на  седле.  Григорий
Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла - и  туда;  я
за ним.
     К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены:  они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и  ближе...  И
наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал  перед
собою. Я тогда поравнялся с  Печориным  и  кричу  ему:  "Это  Казбич!..  "Он
посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
     Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была  у
Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она  не
больно  подавалась  вперед.  Я  думаю,  в  эту  минуту  он  вспомнил  своего
Карагеза...
     Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья... "Не стреляйте! -  кричу
я ему. - берегите заряд; мы и так  его  догоним".  Уж  эта  молодежь!  вечно
некстати горячится... Но выстрел  раздался,  и  пуля  перебила  заднюю  ногу
лошади: она сгоряча сделала еще  прыжков  десять,  споткнулась  и  упала  на
колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал  на  руках  своих
женщину, окутанную чадрою... Это была Бэла... бедная  Бэла!  Он  что-то  нам
закричал по-своему  и  занес  над  нею  кинжал...  Медлить  было  нечего:  я
выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в  плечо,  потому
что вдруг он опустил руку... Когда дым рассеялся, на  земле  лежала  раненая
лошадь и возле нее Бэла; а  Казбич,  бросив  ружье,  по  кустарникам,  точно
кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда - да не было заряда
готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к  Бэле.  Бедняжка,  она  лежала
неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями... Такой злодей; хоть бы в сердце
ударил - ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в спину... самый
разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и  перевязали  рану
как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы - ничто  не  могло
привести ее в себя.
     Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как  посадил  к  нему  на
седло; он обхватил ее рукой, и мы  поехали  назад.  После  нескольких  минут
молчания Григорий Александрович сказал мне: "Послушайте, Максим Максимыч, мы
этак ее не довезем живую". - "Правда!" - сказал я, и мы пустили  лошадей  во
весь дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; осторожно перенесли  мы
раненую к Печорину и послали за  лекарем.  Он  был  хотя  пьян,  но  пришел:
осмотрел рану и объявил, что  она  больше  дня  жить  не  может;  только  он
ошибся...
     - Выздоровела? - спросил я у штабс-капитана,  схватив  его  за  руку  и
невольно обрадовавшись.
     - Нет, - отвечал он, - а  ошибся  лекарь  тем,  что  она  еще  два  дня
прожила.
     - Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич?
     - А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из  крепости  к
речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги в воду.
Вот Казбич подкрался, - цап-царап ее, зажал рот и потащил  в  кусты,  а  там
вскочил на коня,  да  и  тягу!  Она  между  тем  успела  закричать,  часовые
всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели.
     - Да зачем Казбич ее хотел увезти?
     - Помилуйте, да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит,
не могут не стянуть;? другое и ненужно, а все украдет... уж в этом прошу  их
извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась.
     - И Бэла умерла?
     - Умерла; только долго мучилась, и мы уж  с  нею  измучились  порядком.
Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что
она открыла глаза, начала звать  Печорина.  -  "Я  здесь,  подле  тебя,  моя
джанечка (то есть, по-нашему, душенька)", - отвечал он, взяв ее за руку.  "Я
умру!" - сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь  обещал  ее
вылечить непременно; она покачала головой  и  отвернулась  к  стене:  ей  не
хотелось умирать!..
     Ночью она начала бредить;  голова  ее  горела,  по  всему  телу  иногда
пробегала дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об  отце,  брате:  ей
хотелось в горы, домой... Потом она также говорила о  Печорине,  давала  ему
разные нежные названия  или  упрекала  его  в  том,  что  он  разлюбил  свою
джанечку...
     Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я во все время не
заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он не  мог  плакать,
или владел собою - не знаю; что  до  меня,  то  я  ничего  жальче  этого  не
видывал.
     К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная,  и  в  такой
слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше,
и она начала говорить, только как вы думаете о чем?..  Этакая  мысль  придет
ведь только умирающему!.. Начала печалиться о том, что она не христианка,  и
что  на  том  свете  душа  ее  никогда  не  встретится  с   душою   Григория
Александровича, и что иная женщина будет в раю его подругой. Мне  пришло  на
мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня
в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец  отвечала,  что  она
умрет в той  вере,  в  какой  родилась.  Так  прошел  целый  день.  Как  она
переменилась в этот день! бледные щеки впали, глаза сделались большие,  губы
горели. Она чувствовала внутренний жар, как  будто  в  груди  у  ней  лежала
раскаленное железо.
     Настала другая ночь; мы не смыкали глаз, не отходили от ее постели. Она
ужасно мучилась, стонала, и только что боль начинала утихать, она  старалась
уверить Григория Александровича, что ей лучше, уговаривала его  идти  спать,
целовала его  руку,  не  выпускала  ее  из  своих.  Перед  утром  стала  она
чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку, и кровь  потекла
снова. Когда перевязали рану, она на минуту  успокоилась  и  начала  просить
Печорина, чтоб он ее поцеловал. Он стал на колени возле  кровати,  приподнял
ее голову с подушки и прижал свои губы к ее  холодеющим  губам;  она  крепко
обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе  хотела  передать  ему
свою душу... Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней  сталось,
если б Григорий Александрович ее покинул?  А  это  бы  случилось,  рано  или
поздно...
     Половину следующего дня она была тиха, молчалива  и  послушна,  как  ни
мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. "Помилуйте, - говорил я  ему,  -
ведь вы сами сказали, что она умрет  непременно,  так  зачем  тут  все  ваши
препараты?" - "Все-таки лучше, Максим Максимыч, - отвечал он, - чтоб совесть
была покойна". Хороша совесть!
     После полудня она начала томиться жаждой. Мы  отворили  окна  -  но  на
дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати  -  ничего  не
помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда - признак приближения  конца,  и
сказал это  Печорину.  "Воды,  воды!.."  -  говорила  она  хриплым  голосом,
приподнявшись с постели.
     Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил  и  подал  ей.  Я
закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню  какую...  Да,  батюшка,
видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только  это
все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она  перед
смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как  отец...  ну
да бог ее простит!.. И  вправду  молвить:  что  ж  я  такое,  чтоб  обо  мне
вспоминать перед смертью?
     Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три  она
скончалась. Приложили зеркало к губам - гладко!.. Я вывел  Печорина  вон  из
комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед  рядом,
не говоря ни слова, загнув руки  на  спину;  его  лицо  ничего  не  выражало
особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя.  Наконец  он
сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке.  Я,  знаете,
больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он  поднял  голову  и
засмеялся... У меня мороз  пробежал  по  коже  от  этого  смеха...  Я  пошел
заказывать гроб.
     Признаться, я частию для развлечения занялся этим.  У  меня  был  кусок
термаламы, я обил ею гроб и украсил его  черкесскими  серебряными  галунами,
которых Григорий Александрович накупил для нее же.
     На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле
того места, где она  в  последний  раз  сидела;  кругом  ее  могилки  теперь
разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было  поставить  крест,  да,
знаете, неловко: все-таки она была не христианка...
     - А что Печорин? - спросил я.
     - Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с  этих
пор мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так  зачем  же?
Месяца три спустя его назначили в е...й полк, и он уехал в Грузию. Мы с  тех
пор не  встречались,  да  помнится,  кто-то  недавно  мне  говорил,  что  он
возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем,  до  нашего
брата вести поздно доходят.
     Тут он пустился в длинную диссертацию о  том,  как  неприятно  узнавать
новости  годом  позже  -  вероятно,  для  того,  чтоб  заглушить   печальные
воспоминания.
     Я не перебивал его и не слушал.
     Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и
мы отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине.
     - А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? - спросил я.
     - С Казбичем? А, право, не знаю... Слышал я, что  на  правом  фланге  у
шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете  разъезжает
шажком  под  нашими  выстрелами  и  превежливо  раскланивается,  когда  пуля
прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..
     В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он,
по причине тяжелой поклажи, не  мог  за  мной  следовать.  Мы  не  надеялись
никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите,  я  расскажу:
это целая история... Сознайтесь,  однако  ж,  что  Максим  Максимыч  человек
достойный  уважения?..  Если  вы  сознаетесь  в  этом,  то  я  вполне   буду
вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.

     1 Ермолове. (Прим. Лермонтова.)
     2 плохо (тюрк.)
     3 Хороша, очень хороша! (тюрк.)
     4 Нет (тюрк.)
     5 Я прошу прощения у читателей в  том,  что  переложил  в  стихи  песню
Казбича, переданную мне, разумеется, прозой; но привычка  -  вторая  натура.
(Прим. Лермонтова.)
     6 Кунак значит - приятель. (Прим. Лермонтова.)
     7 овраги. (Прим. Лермонтова.)


    II



    МАКСИМ МАКСИМЫЧ



     Расставшись  с  Максимом  Максимычем,  я  живо  проскакал  Терекское  и
Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в
Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов,  которые  ничего  не
выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые
там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто  читать
не станет.
     Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между
тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три  инвалида,  которым
она поручена, так глупы или так пьяны, что  от  них  никакого  толка  нельзя
добиться.
     Мне объявили, что я должен прожить тут еще три  дня,  ибо  "оказия"  из
Екатеринограда еще не  пришла  и,  следовательно,  отправляться  обратно  не
может. Что  за  оказия!..  но  дурной  каламбур  не  утешение  для  русского
человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима  Максимыча
о Бэле, не воображая, что он будет  первым  звеном  длинной  цепи  повестей;
видите, как иногда маловажный случай имеет  жестокие  последствия!..  А  вы,
может быть, не знаете, что  такое  "оказия"?  Это  прикрытие,  состоящее  из
полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из Владыкавказа
в Екатериноград.
     Первый день я провел очень скучно; на другой  рано  утром  въезжает  на
двор повозка... А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели.  Я
предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по  плечу  и
скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
     Максим Максимыч имел  глубокие  сведения  в  поваренном  искусстве:  он
удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и  я
должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении.  Бутылка
кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд,  которых  было  всего
одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи, потому
что день был сырой и холодный. Мы молчали. Об чем было нам говорить?.. Он уж
рассказал мне об себе все,  что  было  занимательного,  а  мне  было  нечего
рассказывать. Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков, разбросанных по
берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев,  а
дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них выглядывал  Казбек  в  своей
белой кардинальской шапке. Я с ними мысленно прощался: мне стало их жалко...
     Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и  беловатый
туман начинал расходиться в долинах, когда на улице раздался звон  дорожного
колокольчика и  крик  извозчиков.  Несколько  повозок  с  грязными  армянами
въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий  ход,
удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток. За
нею шел человек с большими усами, в венгерке,  довольно  хорошо  одетый  для
лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с  которой
он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он был явно  балованный
слуга ленивого барина - нечто вроде русского Фигаро.
     - Скажи, любезный, - закричал я ему в окно, - что это - оказия  пришла,
что ли?
     Он посмотрел довольно дерзко, поправил  галстук  и  отвернулся;  шедший
подле него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что  точно  пришла  оказия  и
завтра утром отправится обратно.
     - Слава Богу! - сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это  время.
- Экая чудная коляска! - прибавил он, - верно какой-нибудь чиновник едет  на
следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный:  они
не свой брат, растрясут хоть английскую!
     - А кто бы это такое был - пойдемте-ка узнать...
     Мы вышли в коридор. В конце коридора  была  отворена  дверь  в  боковую
комнату. Лакей с извозчиком перетаскивали в нее чемоданы.
     - Послушай, братец, - спросил у него штабс-капитан, - чья эта  чудесная
коляска?.. а?.. Прекрасная коляска!.. -  Лакей,  не  оборачиваясь,  бормотал
что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он  тронул
неучтивца по плечу и сказал: - Я тебе говорю, любезный...
     - Чья коляска?... моего господина...
     - А кто твой господин?
     - Печорин...
     - Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да  не  служил  ли  он  на
Кавказе?.. - воскликнул Максим Максимыч, дернув меня  за  рукав.  У  него  в
глазах сверкала радость.
     - Служил, кажется, - да я у них недавно.
     - Ну так!.. так!.. Григорий Александрович?.. Так ведь его зовут?.. Мы с
твоим барином были приятели, - прибавил он, ударив дружески по плечу  лакея,
так что заставил его пошатнуться...
     - Позвольте, сударь, вы мне мешаете, - сказал тот, нахмурившись.
     - Экой ты, братец!.. Да знаешь ли?  мы  с  твоим  барином  были  друзья
закадычные, жили вместе... Да где же он сам остался?..
     Слуга объявил, что Печорин остался ужинать и ночевать у полковника Н...
     - Да не зайдет ли он вечером сюда? - сказал Максим Максимыч, - или  ты,
любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что
здесь  Максим  Максимыч;  так  и  скажи...  уж  он  знает...  Я   тебе   дам
восьмигривенный на водку...
     Лакей сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание,  однако
уверил Максима Максимыча, что он исполнит его поручение.
     - Ведь сейчас прибежит!.. - сказал мне Максим Максимыч с  торжествующим
видом, - пойду за ворота его дожидаться... Эх! жалко, что я не знаком с Н...
     Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в  свою  комнату.
Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления  этого  Печорина;
по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие,
однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными.  Через
час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
     - Максим Максимыч, не хотите ли чаю? - закричал я ему в окно.
     - Благодарствуйте; что-то не хочется.
     - Эй, выпейте! Смотрите, ведь уж поздно, холодно.
     - Ничего; благодарствуйте...
     - Ну, как угодно! - Я стал пить чай один; минут через десять входит мой
старик:
     - А ведь вы правы: все лучше выпить  чайку,  -  да  я  все  ждал...  Уж
человек его давно к нему пошел, да, видно, что-нибудь задержало.
     Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй у ушел опять за  ворота
в каком-то беспокойстве:  явно  было,  что  старика  огорчало  небрежение  я
Печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще
час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.
     Уже было поздно и темно, когда  я  снова  отворил  окно  и  стал  звать
Максима Максимыча, говоря, что пора  спать;  он  что-то  пробормотал  сквозь
зубы; я повторил приглашение, - он ничего не отвечал.
     Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро
задремал и проспал бы спокойно, если б, уж очень  поздно,  Максим  Максимыч,
взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по
комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался...
     - Не клопы ли вас кусают? - спросил я.
     - Да, клопы... - отвечал он, тяжело вздохнув.
     На другой день утром я проснулся рано; но Максим  Максимыч  предупредил
меня. Я нашел его у  ворот,  сидящего  на  скамейке.  "Мне  надо  сходить  к
коменданту, - сказал он, - так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите  за
мной..."
     Я обещался. Он побежал, как будто члены его  получили  вновь  юношескую
силу и гибкость.
     Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на  горах,
как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за
нею   базар   кипел   народом,   потому   что   было   воскресенье;    босые
мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись  вокруг
меня; я их прогнал: мне было не до них,  я  начинал  разделять  беспокойство
доброго штабс-капитана.
     Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы
ожидали. Он шел с  полковником  Н...,  который,  доведя  его  до  гостиницы,
простился с ним и поворотил в крепость.  Я  тотчас  же  послал  инвалида  за
Максимом Максимычем.
     Навстречу Печорина  вышел  его  лакей  и  доложил,  что  сейчас  станут
закладывать, подал ему ящик с  сигарами  и,  получив  несколько  приказаний,
отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на
скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.
     Он был среднего роста;  стройный,  тонкий  стан  его  и  широкие  плечи
доказывали крепкое сложение,  способное  переносить  все  трудности  кочевой
жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной  жизни,  ни
бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на  две
нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее
привычки порядочного человека; его  запачканные  перчатки  казались  нарочно
сшитыми по его маленькой  аристократической  руке,  и  когда  он  снял  одну
перчатку, то я был удивлен худобой его бледных  пальцев.  Его  походка  была
небрежна и ленива, но я заметил, что  он  не  размахивал  руками,  -  верный
признак  некоторой  скрытности  характера.  Впрочем,  это  мои   собственные
замечания, основанные на  моих  же  наблюдениях,  и  я  вовсе  не  хочу  вас
заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой стан
его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки;  положение
всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит
бальзакова  тридцатилетняя  кокетка   на   своих   пуховых   креслах   после
утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я  бы  не  дал  ему  более
двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать.  В  его  улыбке
было что-то детское. Его кожа имела  какую-то  женскую  нежность;  белокурые
волосы,  вьющиеся  от  природы,  так  живописно  обрисовывали  его  бледный,
благородный лоб,  на  котором,  только  по  долгом  наблюдении,  можно  было
заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно,  обозначавшихся
гораздо явственнее в минуты гнева или душевного  беспокойства.  Несмотря  на
светлый цвет его волос, усы его и брови  были  черные  -  признак  породы  в
человеке, так, как  черная  грива  и  черный  хвост  у  белой  лошади.  Чтоб
докончить портрет, я скажу, что у него  был  немного  вздернутый  нос,  зубы
ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько
слов.
     Во-первых, они не смеялись,  когда  он  смеялся!  -  Вам  не  случалось
замечать такой странности у некоторых  людей?..  Это  признак  -  или  злого
нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они  сияли
каким-то фосфорическим блеском,  если  можно  так  выразиться.  То  не  было
отражение жара душевного или играющего воображения: то был  блеск,  подобный
блеску  гладкой  стали,   ослепительный,   но   холодный;   взгляд   его   -
непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе  неприятное
впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким,  если  б  не  был
столь равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на  ум,  может  быть,
только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на
другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как  вы
о  нем  не  услышите  ни  от  кого,   кроме   меня,   то   поневоле   должны
довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что  он  был  вообще
очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий,  которые  особенно
нравятся женщинам светским.
     Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под  дугою,  и
лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а  Максим
Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин  был  погружен  в  задумчивость,
глядя на синие зубцы Кавказа, и кажется, вовсе  не  торопился  в  дорогу.  Я
подошел к нему.
     - Если вы захотите еще немного подождать, - сказал я, - то будете иметь
удовольствие увидаться с старым приятелем...
     - Ах, точно! - быстро отвечал он, - мне вчера говорили: но где же он? -
Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было  мочи...
Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать;  пот  градом
катился с лица его; мокрые клочки  седых  волос,  вырвавшись  из-под  шапки,
приклеились ко лбу его; колени его  дрожали...  он  хотел  кинуться  на  шею
Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул  ему
руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно  схватил  его  руку
обеими руками: он еще не мог говорить.
     - Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы  поживаете?  -  сказал
Печорин.
     - А... ты?.. а вы? - пробормотал  со  слезами  на  глазах  старик...  -
сколько лет... сколько дней... да куда это?..
     - Еду в Персию - и дальше...
     -  Неужто  сейчас?..   Да   подождите,   дражайший!..   Неужто   сейчас
расстанемся?.. Столько времени не видались...
     - Мне пора, Максим Максимыч, - был ответ.
     - Боже мой, боже мой!  да  куда  это  так  спешите?..  Мне  столько  бы
хотелось вам сказать... столько расспросить... Ну что? в отставке?..  как?..
что поделывали?..
     - Скучал! - отвечал Печорин, улыбаясь.
     - А помните наше житье-бытье в крепости? Славная  страна  для  охоты!..
Ведь вы были страстный охотник стрелять... А Бэла?..
     Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся...
     - Да, помню! - сказал он, почти тотчас принужденно зевнув...
     Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два.
     - Мы славно пообедаем, - говорил он,  -  у  меня  есть  два  фазана;  а
кахетинское здесь прекрасное... разумеется, не  то,  что  в  Грузии,  однако
лучшего сорта...  Мы  поговорим...  вы  мне  расскажете  про  свое  житье  в
Петербурге... А?
     - Право, мне нечего рассказывать,  дорогой  Максим  Максимыч...  Однако
прощайте, мне пора... я спешу... Благодарю, что не забыли... - прибавил  он,
взяв его за руку.
     Старик нахмурил брови... он был печален и сердит, хотя старался  скрыть
это.
     - Забыть! - проворчал он, - я-то  не  забыл  ничего...  Ну,  да  бог  с
вами!.. Не так я думал с вами встретиться...
     - Ну полно, полно! - сказал Печорин. обняв его дружески, - неужели я не
тот же?.. Что делать?.. всякому своя дорога... Удастся ли еще встретиться, -
бог знает!.. - Говоря это, он  уже  сидел  в  коляске,  и  ямщик  уже  начал
подбирать вожжи.
     - Постой, постой! - закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за  дверцы
коляски, - совсем было/парт забыл... У меня остались ваши  бумаги,  Григорий
Александрович... я их таскаю с собой... думал найти вас в Грузии, а вот  где
бог дал свидеться... Что мне с ними делать?..
     - Что хотите! - отвечал Печорин. - Прощайте...
     - Так вы в  Персию?..  а  когда  вернетесь?..  -  кричал  вслед  Максим
Максимыч...
     Коляска была уж далеко; но Печорин сделал  знак  рукой,  который  можно
было перевести следующим образом: вряд ли! да и зачем?..
     Давно уж не слышно было  ни  звона  колокольчика,  ни  стука  колес  по
кремнистой дороге, - а бедный старик еще стоял на том же  месте  в  глубокой
задумчивости.
     - Да, - сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза
досады по временам сверкала на его ресницах, - конечно, мы были приятели,  -
ну, да что приятели в нынешнем веке!.. Что  ему  во  мне?  Я  не  богат,  не
чиновен, да и по  летам  совсем  ему  не  пара...  Вишь,  каким  он  франтом
сделался, как побывал  опять  в  Петербурге...  Что  за  коляска!..  сколько
поклажи!..  и  лакей  такой  гордый!..  -  Эти  слова  были  произнесены   с
иронической улыбкой. - Скажите, - продолжал он, обратясь ко мне, - ну что вы
об этом думаете?.. ну, какой  бес  несет  его  теперь  в  Персию?..  Смешно,
ей-богу, смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный  человек,  на  которого
нельзя надеяться... А, право, жаль, что  он  дурно  кончит...  да  и  нельзя
иначе!.. Уж я всегда говорил,  что  нет  проку  в  том,  кто  старых  друзей
забывает!.. - Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, пошел ходить  по
двору около своей повозки, показывая, будто осматривает  колеса,  тогда  как
глаза его поминутно наполнялись слезами.
     - Максим Максимыч, - сказал я, подошедши к нему, - а что это за  бумаги
вам оставил Печорин?
     - А бог его знает! какие-то записки...
     - Что вы из них сделаете?
     - Что? а велю наделать патронов.
     - Отдайте их лучше мне.
     Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал
рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее  с  презрением  на
землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде  было
что-то детское; мне стало смешно и жалко...
     - Вот они все, - сказал он, - поздравляю вас с находкою...
     - И я могу делать с ними все, что хочу?
     - Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?.. Что,  я  разве  друг  его
какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей... А  мало
ли с кем я не жил?..
     Я схватил бумаги и поскорее  унес  их,  боясь,  чтоб  штабс-капитан  не
раскаялся. Скоро пришли нам объявить, что через час тронется оказия; я велел
закладывать. Штабс-капитан вошел в комнату в то время, когда я  уже  надевал
шапку;  он,  казалось,  не  готовился  к  отъезду;  у  него   был   какой-то
принужденный, холодный вид.
     - А вы, Максим Максимыч, разве не едете?
     - Нет-с.
     - А что так?
     - Да я еще коменданта не видал, а мне надо сдать ему кой-какие казенные
вещи...
     - Да ведь вы же были у него?
     - Был, конечно, - сказал он, заминаясь - да его дома не было... а я  не
дождался.
     Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду,  может  быть,  бросил
дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, - и  как  же
он был награжден!
     - Очень жаль, - сказал я ему, - очень жаль, Максим Максимыч, что нам до
срока надо расстаться.
     - Где нам, необразованным старикам, за  вами  гоняться!..  Вы  молодежь
светская,  гордая:  еще  пока  здесь,  под  черкесскими   пулями,   так   вы
туда-сюда... а после встретишься, так  стыдитесь  и  руку  протянуть  нашему
брату.
     - Я не заслужил этих упреков, Максим Максимыч.
     - Да я, знаете, так, к слову  говорю:  а  впрочем,  желаю  вам  всякого
счастия и веселой дороги.
     Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч  сделался  упрямым,
сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности  или
от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться  ему  на  шею!
Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты,  когда  пред
ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и  чувства
человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые  заблуждения  новыми,
не менее проходящими, но зато не менее сладкими... Но чем их заменить в лета
Максима Максимыча? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется...
     Я уехал один.
